7. ДЯДЯ СЕРЁЖА.


Х. Абрикосов "СЕМЕЙНАЯ ХРОНИКА".

Дядя Серёжа.

Третьего сына своего Сергея дедушка по окончании им Практической Академии Коммерческих наук, отправляет для завершения образования в Дрезден.
Сергею было 18 лет, он был еще вполне юноша, блондин, с свежим почти еще детским лицом, с легким пушком на щеках вместо бак. Ехать учиться заграницу было его мечтой.
"Относительно моего желания, - пишет он своему брату, - /давно известно тебе/ - скажу то, что оно с каждым днем все глубже и глубже укрепляется во мне . . .».

В Дрездене проживала семья Гофмана, состоящая в то время из постаревших Ивана Богдановича и Веры Романовны и пятерых его девушек-дочерей. Они встретили его как родного.
Это семейство заменило ему на чужбине его родную семью, и он очень привязался к ним.
"Воспоминания об этом милом, так любезно принявшем меня, семействе никогда не изгладится из моей памяти!» пишет он своим родителям.

Гофманы устроили его в семейство одного педагога Беккера, а к ним он приходил каждое воскресенье.
По прибытии в Дрезден Сергей сейчас же начинает усердно готовиться к экзамену для поступления во 2-ой класс Hendelsschule, с тем чтобы ему пришлось учиться в этой коммерческой школе 2 года /последний класс был 1-ый/. Кроме того, он занимается музыкой.
«Музыкой я занимаюсь с наслаждением, учитель у меня превосходный», - пишет он брату, а в письме к родителям – «Музыка моя идет хорошо; на прошлой неделе я начал играть «Сонаты Моцарта».

Восемнадцатилетнего стройного, веселого с белокурыми волосами и голубыми глазами в семье Беккер так же, как и в семье Гофман, искренне полюбили: «У Беккер я уже совершенно обжился и чувствую себя очень хорошо в его семействе, - пишет Сергей своему брату, - меня все там любят за мою веселость, за уменье соблюдать семейные обычаи, за мой прямой характер и пр. и пр. Я ни в чем не стеснен: денег получаю вволю, выхожу когда хочу и куда хочу, одним словом Беккер оказывает мне полнейшее доверие, которое я первых дней нашего знакомства постарался заслужить у него».

Зная уже на Родине немецкий язык, Сергей улучшается в нем.
«За это время я сделал значительно успехи в немецком языке, - пишет он брату, - В чтении я не нахожу ни малейшего затруднения. Я понемногу знакомлюсь с немецкой литературой: в свободные часы читаю Корнера, Шиллера, недавно прочел первую часть «Фауста» Гёте, у Halle мы последнее читали «Юлия Цезаря» Шекспира /в переводе на немецкий язык/, Лессинга, кроме того, я читаю романы, повести, биографии и описания в журнале “UnterLand und Meer”, который я теперь получаю. – По-русски я читаю Тургенева, Белинского и изредка беру русские книги из здешних библиотек».

Читая письма этого юноши к родителям и братьям, невольно удивляешься его серьезной, сознательной и глубокой жизни, полной интересов к литературе и искусству. . . Особенно, имея в виду ту среду, из которой семья дедушки только, что вышла.

Несмотря на увлечение всем иностранным, семейные традиции Сергеем строго поддерживаются. Он не забывает дни именин своих братьев и сестер и никогда не забывает поздравить их. Он посещает русскую церковь и даже говеет. Праздник пасхи он справляет вместе с семьей Гофман: «Около 11 часов утра я отправился к Гофман есть пасху, - пишет он родителям, - Вера Романовна приготовила отличную пасху на русский манер . . . и мы все вместе ели пасху с куличом и красными яйцами. Вообще-то немцы не едят пасхи, ну а Вера Романовна никак не хочет забыть России и не отклоняется от подобных русских обычаев».

Вскоре после сдачи Сергеем экзаменов в Дрезден приехал его старший брат Николай Алексеевич со своей молодой женой Верой Николаевной.

«Не без волнения подъезжали мы к Дрездену – пишет Николай Алексеевич своим родителям – с удовольствием думая о встрече с Сергеем. Он встречал нас на платформе таким молодцом, что чудно. Мы были так рады друг другу, что чуть-чуть оба не расплакались от радости. Он, как бы еще вырос, очевидно сложился, шире стал в плечах, цвет лица самый здоровый, просто юноша, каких мало…… Он стал настоящим немцем. Говорит по-немецки как немец, быстро, правильно Aussprache, выговор и, говорить нечего, как хороши.

Я вспомнил, как Вас это обрадует и радовался за Сережу. Живет он здесь отлично, очень доволен всем, очень привык к здешней жизни. Он отлично выдержал экзамен и поступил прямо в Secunda,так, что ему осталось пробыть только 2 года. Но как он говорит, ему пришлось довольно поработать, чтобы поступить во 2-ой класс. Дай Бог, чтобы Леня, Володя и Егорушка /следующие за Сергеем сыновья/ брали пример с Сережи и пусть знают, что весь успех его – есть результат его прилежания, его трудолюбия и что без старания, труда он тоже не достиг бы того, чего желал и желает. Одного желания недостаточно. Откровенно скажу, что Сережа такой юноша, что родители и братья и сестры могут им гордиться. Теперь я сам на месте убедился, что ему здесь отлично, и потому будьте спокойны, добрые папаша и мамаша».

 

Трогательна дружеская связь семьи Гофмана с Семьей Абрикововых.
«Часа в 3 поехали к Гофман, где пили чай и познакомились со всем семейством. Я и Веруня в восторге от этого милого, любезного семейства. Мы сейчас же почувствовали себя как у родных; о Сереже и говорить нечего, он просто считается членом семьи, хотя это он заслужил своим безукоризненным поведением, так как Вера Романовна очень строго смотрит на всякие глупости. – Тут я уже вполне убедился, что Сережа нисколько не скучает, живя в Дрездене, да и смешно было бы, имея постоянно такой радушный прием в этом прелестном семействе».

Молодые люди /приехавшие из Москвы, Сергей и девицы Гофман/ делали многочисленные прогулки по окрестностям Дрездена, по Саксонской Швейцарии и на пароходе «Эльба», где посмотрели в Логовице домик Шиллера, в котором «великий Шиллер, бедный изгнанник, писал своего «Дон Карлоса», а в Базевитце видели Schiller’s Linde /Липу Шиллера/, «под которой часто сиживал этот великий человек и Бог знает, что переживал он в этих местах…».

Вера Николаевна пишет своей свекрови: «Коля описывает папаше нашу поездку в Саксонскую Швейцарию. Если б Вы видели, как Сережа радовался, восхищался великолепными видами, воздухом и нашими прогулками».

«… Люблю, люблю я эту местность полную воспоминаний о великом поэте» восклицает Сергей.

«С тех пор как мы расстались, со мной не произошло никаких особенных, значительных перемен, - пишет Сергей брату – только теперь я еще легче смотрю на мою разлуку с семьей. Да, я уже свыкся с этой одинокой жизнью, я уже привык руководить сам собой и идти по прямой дороге, я привык свято относиться к моим обязанностям. Я далеко еще не хорошо знаком с жизнью, но вполне уверен, что весьма важно, как ты говоришь, выйти на сцену жизни с известным закалом. Я очень рад, что мне в таких молодых годах пришлось жить одному: здесь мне приходится чаще и больше встречаться с людьми, хотя большей частью тоже еще молодыми, как и я, мало знакомыми с жизнью, но это-то и приятно: мне приходится прислушиваться к их суждениям, их взглядам на вещи, в некоторых из них мне приходится видеть свой собственный образ, мысленно критиковать их, приходится спорить с другими, составляющими противоположность со мной, защищать свои мнения, наконец приходится совершенно отдаляться от таких, которые не имеют или никакого направления или совершенно испорченные понятия или дурное направление и пр. и пр.
И как приятно бывает, когда выйдешь победителем из какого-нибудь спора или во время сумеешь прекратить сношения с неподходящими мне личностями. И тех и других мне приходится немало встречать. – Жизнь молодежи здесь совсем другая, чем у нас в Москве: здесь в ней больше жизни, больше свежести.
Конечно и здесь можно найти молодых людей, которые гроша медного не стоят, но ведь выбор зависит от самого себя.
Теперь я вспоминаю своих бывших товарищей – академиков. Какая разница между ними и настоящими моими школьными товарищами, какая разница в разговорах, желаниях, намерениях. – Да я рад, что живу здесь. Здесь, мне кажется обстановка, общество вообще все более благоприятствует хорошо и с пользой провести молодость, от которой зависит многое в жизни».


«Я чрезвычайно доволен своей школой и очень усердно работаю. Директор и все учителя очень довольны мною, товарищи любят меня . . .
Школьная работа занимает большую часть моего времени; занимаюсь по прежнему музыкой, читаю, изредка посещаю театр . . .».

«Здешнее общество, обычаи, обстановка, вообще все здешнее Gemutliehes Leben очень нравится мне, вполне по моему характеру. У Гофмана бываю почти каждое воскресенье и очень приятно провожу время с этими милыми девушками. Что мне в них особенно нравится, это то, что они умеют распределять свое время, умеют пользоваться им: они находят время и брать уроки, и читать, играть на фортепьяно, шить кроить, гулять и пр.
Frl. Angelica также усердно занимается рисованием и также усердно посещает картинную галерею и различные картинные выставки, как и прежде. В прошлое воскресенье мы с ней с удовольствием вспоминали наше путешествие на Konigstein. Если мне удастся, то я постараюсь во время майской вакации еще раз /и вероятно в последний раз пока я живу здесь/ с товарищами посетить Саксонскую Швейцарию, исходить ее вдоль и поперек, насколько позволит время».

«Еще три с половиной месяца и прощай Дрезден, а с ним и моя мила, здешняя жизнь! Давно ли, кажется, говорили мы с тобой о моей поездке в Дрезден, давно ли приехал я сюда, а вот теперь стою на границе вступления в жизнь. Конечно с одной стороны, мне приятно покончить с школой, покинуть школьную скамью и мало по малу сделаться самостоятельным человеком, - с другой же, ей Богу мне жаль расстаться с этой милой, простой, беспечной и регулярной жизнью, когда еще не знаком с суетами мира сего, когда жизнь так духовно заметно развиваясь, с каждым днем пополняя свои знания возбуждая в себе новые интересы и желание больше и больше учиться! Как приятно это время!
Ты, вероятно, хорошо помнишь еще твое студенческое время, то хорошо поймешь мои чувства, которые трудно выразить на словах, а особенно на бумаге. Среда в которой живешь, много действует на человека. Моя здешняя среда произвела на меня чрезвычайно благодетельное влияние во всех отношениях;, часто думаю я, какова то будет моя среда в Москве, как-то уживусь я с тамошним образом жизни, обычаями и обществом. Доставится ли мне возможность вращаться в кругу людей, с которыми я мог бы говорить духовно, прямо высказывать мои мнения, которые не живут только одной животной жизнью, как это сплошь да рядом встречается в Московском обществе?
В этом отношении скажу откровенно, я сильно надеюсь /Ich hoffe starck/ на тебя. В тебе я найду человека, который интересуется и наукой и искусством, поэзией, литературой, политикой и проч., который сумеет разделить мои интересы . . . ведь я еще так молод, мне необходима поддержка, а в ком же найду я ее, как не в тебе» - пишет Сергей брату.

В последний год пребывания Сергея в Дрездене, дедушка прислал следующего за ним своего сына Алексея, также заканчивать свое образование в Дрездене.

«Я радуюсь за Лешу, что он приехал сюда, пишет Сергей брату – он стал совсем другим человеком. Ему конечно легче жить здесь, чем было мне: я был совершенно один и не имел перед собой сначала молодых людей, которые могли бы служить для меня хорошим примером». . .

В своих последних письмах из Дрездена Сергей пишет брату: «Чрезвычайно рад, что папаша приедет к акту: мне будет очень приятно при нем получить свидетельство об окончании моего коммерческого образования, притом я надеюсь кончить одним из первых. . .».

«Я в восторге, что мне придется попутешествовать» Сколько я увижу нового интересного, что я жажду видеть. Я надеюсь, что папаша будет всем интересоваться, в противном же случае я постараюсь возбудить в нем многие интересы . . . Какое богатство в истории искусства, например, представит нам Италия, как интересно увидеть остатки древней архитектуры, знаменитые статуи, картины и пр. Я уверен, что путешествовать с папашей будет для меня очень приятно. Мной он останется, вероятно, тоже доволен»

Не одни только знания и светлые воспоминания вынес Сергей из своей жизни в Дрездене. Он вынес также и любовь к одной из дочерей Гофман – Анжелике, и оставил в Дрездене невесту, - свою sweet heart.

После путешествия с отцом по Италии и проведенного лета в своей семье на даче в сокольниках Сергей Алексеевич едет в Лондон и поступает там служащим в одну из английских чайных фирм.

 

. . . . . .

Оправдываясь в письме к брату за свое долгое молчание, Сергей так описывает свою жизнь и деятельность в Лондоне:

«Черт знает, время летит здесь как-то еще скорее: до шести часов вечера обыкновенно в городе, в 7 час. Обедаем до ½ 9 ч., там или болтаем или читаем, ну когда здесь писать. К тому же это беганьё, или стояние, пребывание целый день на воздухе иной раз так утомляет, что вечером просто не в состоянии делать что-либо. По воскресеньям обычно пишу письма папаше и читаю; на чтение вообще остается мало времени, рад почитать в воскресенье. Уж как тебе известно, по воскресеньям скука страшная / по воскресеньям в Англии жизнь совершенно замирала в виду строгого соблюдения англичанами воскресного дня. Примечание Х.А./, все как бы засыпает и невольно нападает какая-то лень, особенно чувствительно это после недельной суеты. Сначала, конечно, для меня всё было ново, на каждом шагу впечатления и впечатления. Я не встречал здесь почти никаких трудностей, благодаря моей привычке быть сам себе руководителем, преодолевать встречающиеся трудности, одним словом уметь help myself. В этом отношении я очень благодарен обстоятельству, что мне пришлось прожить долгое время в Дрездене; жутко было бы приехать прямо из Москвы.

К моему удовольствию я могу сказать, что вращаясь в обществе различных людей разных наций я приобрел навык скоро свыкаться с обстановкой и людьми, скоро узнавать их, подмечать их особенности, сравнивать их и думать над тем, что я видел и слышал. А это ведь очень важно в практической жизни. В короткое время мне пришлось переменить три общества, не говоря уже о количестве различных характеров в оных: Дрезденскую школьную жизнь я переменил на Московскую, и эту последнюю на Лондонскую. Сколько впечатлений, сколько новостей, сколько пришлось мне передумать и перечувствовать в это короткое время!

Ты думаешь, что я скучаю между англичанами, о нет, я слишком закален, чтобы суметь преодолеть скуку. Да когда скучать и зачем? Напротив, мне очень приятно жить здесь, я считаю себя вполне счастливым, что я имею возможность поучиться работать в столице мира. Да моя доля завидная, желательно только вполне достичь цели, чего я надеюсь в более или менее продолжительное время. Известная история, англичане лучшие практики, лучшие men of business, и как тут не считать себя счастливым учиться у них работать. Я не знаю коммерческого дела в России, но думаю, что Русские не имеют понятия, что значит работать и дорожить каждой минутой времени. Особенно к маклерскому делу, и именно чайному, можно применить выражение “time is money”: маклеры один перед другим спешат перепробовать данные на продажу чая, разослать пробы, продать выгоднее и отличиться перед клиентом; опоздал минуту, покупатель купил у другого маклера, ну вот и сиди на бобах. И замечательно хорошо и чисто поставлено здесь это дело, подобно всем другим делам, все основано на взаимном доверии на честности.

Я до сих пор не видел здесь ни одного векселя, хотя чай продается в срок /три месяца/; продав чай, маклер не требует с покупателя векселя, он посылает последнему контракт за своей подписью, в котором обозначено количество чая и срок платежа, вот и конец. Чрезвычайно интересно это дело и я опишу тебе его подробно при свидании, Бог даст, - теперь это заняло бы много времени.


Род моих занятий тебе известен, - прямо практические; писать приходится очень мало, да у меня даже конторки нет; наша контора разделяется на office, где сидят писцы и ведется бухгалтерия, и на sale room, где пробуется чай, изготовляются пробы, ведутся несколько простых книг, куда приходят покупатели, чтобы взять пробы и пр. Иные дни мои так заняты так, что вздыхнуть некогда, иной же раз целый день буквально нечего не делаем; но дела не делай, от дела не бегай, - дело приходит как второе пришествие и приносит с собой работу и суету. Соединить занятия с конторкой и в sale room – невозможно, поэтому изучается или то или другое. Я не боюсь забыть мою коммерческую подготовку, хотя я мало имею практики в ней, и надеюсь в случае надобности, напомнить себе все в неделю. Да и все это конторское писание не так трудно; зато я имею возможность отлично изучить маклерское дело вообще и сделаться скоро хорошим знатоком чая. Пробовать мне приходится очень много, хозяева заставляют меня пробовать с ними вместо них, так что я слышу их мнение о чае и привыкаю к ценам. Могу сказать, что в эти три с половиной месяца я изучил больше, чем ожидал, и знаю теперь больше, чем некоторые из моих товарищей, находящихся в деле два-три года. У меня нашелся талант и я с каждым днем делаю успехи. Посмотрим как пойдет дело дальше, может быть я в один год успею то, что предполагалось сделать в два года, но это пока вообще между нами.

Зимой дела вообще мало, в сезон же говорят работы пропасть, а следовательно представится больше возможности научиться. Надеюсь, мне представится хорошая будушьность в России; планов у меня много. 
Буду чрезвычайно рад если ты с Верочкой приедешь ко мне; мы пользуемся правом двухнедельной вакации летом, и каждый выбирает время, как ему удобно; я возьму мою вакацию аккурат к Вашему приезду и буду рад разделить с Вами удовольствия Вашего пребывания здесь. Я много видел в Лондоне, но далеко не всё.

Что касается общества в котором я вращаюсь, я нахожу его очень хорошим, т.е. я имею дело gentlemen’ами, в полном смысле этого слова и избегаю прочих. Я пользуюсь хорошей репутацией благодаря моему хорошему воспитанию и умению держать себя. Знание языков придает мне вес, так как сами англичане полнейшие невежды в этом отношении; очень маленький процент как мужчин, так и дам говорят кое-как по-французски, о немецком языке почти и помину нет.  

  В школах обращается больше внимания на древние языки, чем на новые; да и вообще школы здесь /общеобразовательные/ далеко не достигли того совершенства, как в Германии. Как англичане с одной стороны хорошие практики, так с другой – в них мало развиты научные интересы. /В том обществе, в котором вращался Сергей Алексеевич. Прим. Х.А./. 
вообще же мне нравятся англичане, я их даже предпочитаю немцам. Они далеко не такие, какими я их воображал: они горды и чопорны с незнакомцами, в их семейства пробраться трудно, но они милейшие, простые, разговорчивые люди, если их узнаешь поближе; даже дамы очень просты, при всем их соблюдении этикета.


Теперь я не замечаю ни в чем этикета и нахожу почти все весьма натуральным. Разговоры больше практические, порой очень интересные, научных разговоров встретить трудно. Какая разительная разница с моим Дрезденским обществом: там все больше питались духовной пищей, что в то время было чрезвычайно приятно, здесь все больше практические интересы. 
Да, там была закрытая школьная жизнь, - здесь жизнь настоящая, со всеми ее бурями, мелочами, материальностью, разнообразием интересов и пр.

Замечательно счастливо попал я в такое хорошее семейство, как Crispe; они милейшие люди, и я с ними в простых, дружеских отношениях. Конечно, положение мое в этом семействе совершенно различно с тем, каким я пользовался в семействе г. Беккера: здесь я друг дома и совершенно свободен, - приношу каждые две недели г. Crispe чек на 6.6 фунтов, пользуюсь всем комфортом, всем, что мне нужно и больше ни мне ни им, не до чего дела нет; конечно можно было найти жилище в половину дешевле, но тогда и нельзя рассчитывать на комфортабельную жизнь и все удобства. 

Я знаю здесь многих молодых людей, проживающих от 100 до 150 фунтов в год и они совершенно довольны их жизнью; и я мог бы проживать столько, если это было бы необходимо нужно, но зачем, - мое семейство живет так роскошно в Москве, отчего же и мне не жить здесь хорошо? Притом же я в таком положении, всегда на виду, что мне необходимо быть прилично одетым, ездить в первом классе, ходить завтракать в такие трактиры, куда ходят порядочные люди и пр. одним словом я должен поддерживать свою репутацию. Конечно это мелочи и слишком материально, но что же делать, если на все это обращается здесь большое внимание, если это придает вес. Я здесь муха, а все-таки же должен не ударить в грязь лицом, тем более, что многим чайникам известно, что я сродни Поповскому делу. 

Я рад, что попал в семейство не коммерсанта, все больше разнообразия. Г. Crispe очень образованный и дельный адвокат; он превосходно говорит и я люблю слушать его рассказы о его занятиях, люблю расспрашивать его о Англии и пр. Г-жа Crispe милая lady, хотя немного и кокетлива /она хороша/, но от природы умная женщина, как большая часть англичанок. 

С языком у меня мало затруднений, когда приехал сюда, теперь же не нахожу ни малейшего и уж порядочно владею им, хотя не так свободно как немецким, ну ведь я еще только четыре месяца здесь.

Свобода здесь во всем страшная, но несмотря на это, все тихо и спокойно; самая цивилизованная нация /я разумею в общественной жизни/, которую мне до сих пор пришлось встретить, - это англичане, молодцы народ!
Я уж много перенял у них, лицо и фигура моя как-то сами по себе приняли английский тип, так что многие принимают меня за англичанина по виду».


«С открытием сезона у нас началась такая суетная деятельность, какую я себе и представить не мог, какая не бывает в самые жаркие дни на Нижегородской ярмарке.
В город мы являемся около 9-ти часов утра /Теодор, хозяин, - всегда первым/ и остаемся до 6 час. Вечера, а иногда и позднее. Целый день в беганьи по рынку, в доки и амбары, изготовляем и рассылаем массу проб и пробуем несметное количество чаёв. Первые пароходы доставили исключительно высокие чаи и уже через две недели, имея хорошую подготовку, я привык и ко вкусу и к ценам. Теперь дело идет как по маслу: - я готовый работник. Хороший помощник в деле и делаю отличные успехи. Само дело не трудно, иногда даже досадно, что приходится возжаться с такими пустяками, как напр. Изготовление проб, заваривание чаев и пр, которые каждый мальчик может одинаково хорошо выполнить после известного навыка. Но что же делать, я спокойно сношу это, смотрю на это как на мою обязанность, на необходимое средство для достижения моей цели».


Старший брат Николай Алексеевич с женой приехал во время Лондонского сезона повидаться с Сергеем, который на время приезда брата взял отпуск и выехал встретить брата в Остенде. 

«День был ясный, тихий, пароход плыл так тих, тихо, спокойно, - описывает свой переезд через Па-де-Кале Николай Алексеевич. – Мы плыли часа четыре и так жалко было кончать этот переезд. Все время стояли на палубе и говорили, восхищались, восторгались. Что это за прелестные минуты были в нашей жизни. Мы трое как были близки друг к другу, так понимали друг друга. Я с Верой так довольны были судьбой, наше счастье было так полно, так бесконечно, что мы отдавались вполне настоящему. Сережа же – нет, нет вспоминал о своей Жене, своей невесте, одной которой не доставало, чтобы вполне отдаться настоящему.
«Но впрочем будет и на нашей улице праздник», говорил он в ответ на эти мечты о своей Жене».

«Сережа так переменился, - пишет Вера Николаевна своей свекрови – такой стал англичанин. Вы пожалуй его не узнаете. Немецкого в нем ничего не осталось. Над немцами смеется и говорит, что немцы невежи и держать себя в хорошем обществе не умеют. Это правда. Немцы самодовольны, до глупости, а все слишком самодовольные люди не умеют себя хорошо держать. За table’hot’ом это всего заметнее. Англичане сидят так важно, прилично, русские всегда стараются прилично сидеть и есть, а немцы все время за обедом ковыряют в зубах, говорят плоские остроты. У Сережи целые законы и правила, как сидеть и есть за обедом, - стоит только привыкнуть к ним, и тогда это не затруднительно, и между тем в них нет ничего глупого, все имеет смысл». 


В августе 1876 г. Сергей Алексеевич писал своему брату из Лондона: 
«Вот приближается время моего отъезда на родину, может только временно, а может быть for ever /на всегда/, а 10 октября: «Выезжаю из Лондона завтра, пробуду около 2-х недель в Дрездене и около 29 с/м. надеюсь прибыть в Москву. Я совершенно здоров, погода мерзкая».

. . . . . 

 

В семейном архиве находится несколько листков из календаря-дневника, на которых карандашом рукой моего отца записано:

Декабрь.

5 воскресенье.

В ночь на воскресенье брат Сережа захворал – рвота, головная боль. Вечером перенесли в гостиную; был слаб и очень жаловался на головную боль.

6 понедельник.
Утром был. Сережа был в постели, жаловался на боль в голове – голос его мне показался как-то странен. Пульс удивил меня тем, что был только 72-75 в минуту. Я успокоился.

7 вторник.

Бредил, говорил: «Пора во-свояси».

8 среда.

Был доктор и сказал, что нужно позвать Кожевникова. Он думает, что это брюшной тиф. Мы были несколько испуганы.

9 четверг.

30 градусов мороза. Был Кожевников и определил болезнь за тиф с осложнениями мозговых явлений. Сережа очень бредит, а в глазах у него двоилось. Кричит от боли в голове.

10 пятница.

Утром без памяти. Вечером тоже, только по временам память. Разговаривал со мной, но заговаривался.

11 суббота.

Утром очень плох. Никакого сознания целый день. Вечером тихий спокойный сон. В ночь на воскресенье в 2 часа умер.

14 вторник.

Похороны.

. . . . 

Внезапная смерть способного, подающего большие надежды и всеми горячо любимого сына, казалось, неутешно огорчила дедушку и бабушку. Бабушка не могла присутствовать на похоронах и в прострации лежала несколько дней. Вся семья была потрясена. Но дедушка слишком деятельная и энергичная натура, не мог сосредоточиться на смерти сына и снова отдался весь своим коммерческим делам. По соседству в соседнем переулке продавался великолепный особняк, окруженный большим садом. Дедушка купил его и, заново отремонтировав его, переехал с неженатыми сыновьями и незамужними дочерьми в него. 

Покупка эта была сделана с целью утешить, все продолжающую тосковать после смерти сына бабушку, которой в старом доме всё напоминало его недавнюю смерть. 

Свой старый особняк, во дворе которого находилась фабрика, дедушка предоставил моему отцу, как старшему своему сыну.
Так сравнительно скоро в материальном забвении дедушка и бабушка нашли успокоение от своего горя. Неожиданная и ранняя смерть сына не возбудила в дедушке никаких вопросов. Это был человек вполне orthodox, он вполне вмещался в рамки своей религии. 

Не так повлияла смерть брата на Николая Алексеевича. В его дневнике по поводу смерти брата Сергея я нашел следующие записи:

12 декабря 1876г.

«All right, all right!
А мне пора во-свояси!»
Были его последние слова,
Нам не были известны его чувства,
Его душа была уж недоступна нам.

Нам жутко, страшно было верить,
Что дух его считает уж себя чужим,
Мы утешаем, успокаиваем себя тем,
Что мы пред бессознательно больным. 

Но сердце, сердце нас не обмануло,
Душе доступен был его язык,
В край нам неведомый его тянуло,
Куда никто ни даже мыслью не проник.

А вот уж нет его меж нами,
Он слишком рано выбыл из рядов,
А не последним мог бы быть борцом
За лучшие стремления всех веков.

Он был достоин жизни и так рано умер,
Как это странно, невероятно для ума,
Воспоминания о нем покоя не дают,
И о нем душа полна тяжкой грустью.

На двадцать втором году ты умер брат,
Нежданно для себя, нежданно и для нас.
Рассчитывал ты жить, не умирать,
Надеж, желаний много было так,

Но что все это для болезни?
Как лютый враг она тебя объяла, 
В одну неделю уходила,
Твой пылкий ум, пожалуй, ей помог.

Хотя боролся ты отменно,
Но оказалась неравная борьба,
И ты исчез отсюда безвозвратно,
Скорбь о себе оставил навсегда.

Блажен кто жизнью привык 
Играть, как праздною игрушкой,
Кто с ранних лет уже постиг,
Печаль и горе заглушать пирушкой.

Тому не страшен жизни путь,
Вопросы тяжкие его не мучат,
Ничто не может помешать заснуть
И не его уроки мучат. 

20 февраля 1877г.

И вот опять все те же думы,
Опять вопросы без конца.
Опять проклятые вопросы,
Решить которые не в силах я….

5 марта 1877г.

Наука жизни.
Я думал всегда, что наука эта тяжела,
Бессонные ночи, глубокие думы
Говорили мне, что она тяжела,
Что с трудом нести ее мы должны.

25 сентября 1877г. /Турецкая война/.

Теперь когда на поле брани
Так много гибнет храбрецов,
Невольно легче примириться
С уделом грустным мертвецов.

Воспоминанья о бедном брате,
Безвременно погибшем не в бою,
Не так мучат мне сердце,
Не так печалят голову мою.

Не также ли боролся он с судьбою,
Как борется теперь каждый воин,
И смерть от тифа или от пули
Равно разит случайно наугад.

1878 год. 11 декабря.

Два года как умер брат Сережа. Сегодня были на кладбище. 
– Что сказать? 
- Приходится сказать, что никакого особенного грустного впечатления я не вынес.
Понятно, что уже перестрадали, что переболело, да и теперь при воспоминаниях еще часто страдаешь, а ведь кладбище совсем не нужно, чтобы воспоминания были ярки. Кто помнит, тому память рисует живой образ. Но ведь, конечно, мертвых стараются забыть.

Действительно, мертвые беспокоят живых.  
. . . . .

 

 

 

Дядя Серёжа.
 
 
Rambler's Top100  Рейтинг@Mail.ru
© 2010 ООО Товарищество А. И. Абрикосова Сыновей

Заказ сайтов - создать сайт без выходных на www.limtek.ru;