6. ПОЕЗДКА ЗАГРАНИЦУ.

Поездка заграницу.

Алексей Иванович считал незаконченным образование сына, если он не побывает заграницей, где уже сам побывал с Аграфеной Александровной.

По окончании университета он устраивает поездку по Европе для Николи совместно с своим свояком Константином Абрамовичем Поповым и с племянником последнего его Константином Семеновичем /Костей/, ровесником Николи.

Константин Абрамович был очень живым стариком, большим оригиналом, весельчаком, обладавшим большим юмором. НЕ получивший никакого образования, не знавший иностранных языков и писавший безграмотно – это был настоящий самородок. Главная мечта его была побывать в Италии.
Вот Алексей Иванович и подбил его ехать с своим племянником и Николи. Кроме этого, Алексей Иванович хотел соединить приятное путешествие сына с пользой для своих предприятий. В это время он начинал организацию акционерного страхового общества «Якорь». Предполагалось, что Николай Алексеевич будет работать по страховому делу, второй его сын Иван Алексеевич посвятит себя кондитерскому делу, а третий Сергей Алексеевич – чайному.

Николай Алексеевич был снабжен рекомендательными письмами к страховым деятелям Вены, Берлина, Парижа, Лондона, которые должны были его ознакомить с постановкой страхового дела у себя.

Константин Семенович был в молодости enfant terrible /балованное дитя/, так называл его Алексей Иванович, а в последующей своей жизни взбалмошным фантазером. 
После смерти своего отца и бездетного дяди он унаследовал огромное состояние и , женившись, построил для своего житья великолепный особняк на Смоленском бульваре, подарив его своей жене.
- «Что ты делаешь Костя? – сказал ему Алексей Иванович, узнав об этом богатом подарке, - ведь она тебя выгонит вон из твоего дома».
- «Ну, что же такого, - ответил Константин Семенович – надену шляпу и уйду».
Так оно и случилось очень скоро после этого разговора.

Под Звенигородом Константин Семенович купил себе имение и стал отстраивать его. Постройки велись инженером Хацевичем. Константин Семенович задолжал Хацевичу, который несколько раз обращался к Константину Семеновичу, прося уплатить ему. Константин Семенович не платил просто из-за блажи и говорил, что любит судиться; подавай в суд, говорил он Хацевичу.
Однажды Хацевич приехал а Попову, а жена Константина Семеновича, который был женат три раза, говорит: «Сейчас Константин Семенович уплатит Вам, он в своем кабинете, пойдемте к нему» Хацевич входит в кабинет, Попов сидит за письменным столом: «А Вам деньги нужны,- говорит он, - берите, подбирайте» и, выдвинув ящик письменного стола, начинает выбрасывать на пол пачки ассигнаций. Инженер Хацевич, ни слова ни говоря, уехал из имения. На другой день Попов с извинениями прислал свой долг Хацевичу. 

Константин Семенович построил в Москве на Кузнецком мосту в то время самый высокий в Москве 5-тиэтажный дом № 12, так называемый «Пассаж Попова».

Ездил в Китай и вывез оттуда богатую коллекцию предметов древнего китайского искусства и китайского религиозного культа. Сначала он устроил из вывезенных им вещей музей в верхних этажах своего Пассажа, а потом пожертвовал их кажется в музей при Комиссаровском Художественном Училище. Где теперь находится музей Попова – я не знаю. 

И наконец, Константин Семенович Попов первым заложил чайные плантации в России около Батума. Он скупил там большие земли, вывез чайные кусты из Китая и несколько семей китайских рабочих для культуры их и для производства чая. 
Первый фунт русского чая он, добившись представления Николаю II, поднес ему.
- «Во сколько обошелся Вам фунт чая?» - спросил Николай Попова – «В двести тысяч, Ваше Величество», ответил тот. 

Вот это то «трио», как они себя называли, поехало заграницу. 
В семейном архиве сохранились письма Николая Алексеевича к своим родителям, которым он писал из своего путешествия регулярно через день. Эта аккуратность в написании писем характеризует воспитание Николая Алексеевича, полученное им от отца. Несколько писем Константина Абрамовича к Алексею Ивановичу дает нам представление об этом любознательном старике вышедшем из народа.

Еще в Москве был составлен точный маршрут путешествия, которое должно было начаться с Петербурга, Берлина, Лондона, Парижа и закончиться объездом Италии. Этот маршрут отражает мировоззрение Алексея Ивановича, для которого прежде всего было «дело», т.е. в данном случае знакомство сына его с страховым обществом. Но в Петербурге Константин Абрамович изменил маршрут и путешественники решили начать с Италии, так как Константин Абрамович хотел видеть Италию во всей красе; на обратном же пути они попали бы поздней осенью, так как из Москвы выехали в конце сентября  

Ехали с большим комфортом, в первом классе, останавливались в лучших гостиницах ни в чем себе не отказывали, в больших городах по вечерам посещали оперы.
несмотря на свой возраст Константин Абрамович был очень весел. «Константин Абрамович просто молодец, у нас постоянно грохот и хохот» - пишет Николя к своему отцу из Триеста. Трогательна привязанность Константина Абрамовича ко всему русскому: не успели путешественники выехать из России, как он вспоминает в Вене, что по старому стилю 1-го октября в России праздник Покрова. Отыскали русскую церковь и «Константин Абрамович был до слез тронут, как было ему приятно отслушать обедню на русском языке».

Не обходилось дело и без курьезов. В Вену путешественники приехали 11 октября; было совершенно тепло, венцы ходили без пальто, но наши путешественники обращали на себя всеобщее внимание, что ехали с вокзала в шубах.
На одной из промежуточных станций в Италии путешественники вышли из своего вагона и зашли в буфет станции. Проголодавшись, они спросили себе обед. Выйдя после обеда на платформу, они к ужасу своему увидели, что поезд их удаляется от станции. Константин Абрамович бросился бежать по рельсам вслед поезда с криком: Стой! Стой! Вслед за ним побежали Николя и Костя, желая остановить Константина Абрамовича, с криками - Стойте! Стойте! А так как по рельсам запрещено ходить, то вслед за ними побежали станционные служащие с криком по-итальянски: Stop! Наконец Константин Абрамович был достигнут и приведен на станцию. После переговоров со станционным начальством /все трое не знали итальянского языка, но Николя хорошо знал немецкий, французский и английский/. «Немецкий язык для меня к моему удовольствию, не представляет никакого затруднения, и я поэтому чувствовал себя очень хорошо на всех станциях и во всех столкновениях с немцами» - пишет он из Вены, а из Неаполя: «Здесь с французским и английским языками можно также почти жить, как с итальянским». Путешественники были отпущены и была послана телеграмма о задержании их багажа. С следующим поездом наше трио продолжило свой маршрут.

На одной из станций в Англии Константин Абрамович заметил двух англичан, разговаривающих между собой; один из них что-то оживленно рассказывал, а другой слушал, все время повторяя “Yes. O yes, yes”. /Да, да, да/. Подошел третий англичанин и тоже стал говорить“Yes. O yes, о yes”, тогда Константин Абрамович в свою очередь тоже подошел к ним и стал многозначительно повторять “Yes. O yes, yes”….. Рассказывающий англичанин стал как ни в чем не бывало обращаться к нему.
В Лондоне как то утром молодые люди вышли из гостиницы одни и обещали Константину Абрамовичу вернуться к обеду, но запоздали и, к своему удивлению, застали его обедающим в ресторане их гостиницы. На их вопрос как же он сумел спросить себе обед, Константин Абрамович сказал: «Очень просто, я пришел и сел за столик, подошел ко мне лакей, а я сказал ему: суп, бифштекс, пудинг, кофе и он мне подал полный обед.

Двое поколений по своим характерам и склонностям очень отличались друг от друга. «наше трио спелось и идет хорошо», - пишет Николя, «хотя есть, конечно, разница между нами. Мня всё занимает и природа и деда рук человеческих; дорогой я отрываюсь от дивных видов природы, чтобы рассмотреть план города, в который едешь, читаю описание его, вожусь с гидами и пр. Костя погружен в себя, восхищается природой, зданиями, но ни до истории, ни до чего прочего ему нет никакого дела; он что видит, тем м восторгается, а узнать, нет ли где чего-либо замечательного, красивого, дивного он не заботится. Константин Абрамович как-то мало интересуется вообще. Он с восторгом благотворный воздух, любуется окружающим и иногда утомляется». 

«Душа моя теперь полна, были минуты, что, смотря на все дары природы, какие представлены человеку, невольно возносишься к Всевышнему и невольно катятся слезы умиления» - пишет Константин Абрамович. 
«Николя восторгается всяким новым предметом, Костя более серьезен и занят во время переездов в вагоне заметками с карандашом и бумагой в руках, а я пробегаю сочинения Тургенева». /Из письма Константина Абрамовича/. 
«Письма Ваши нас успокаивают, что по торговле все обстоит благополучно, а жена пишет, что и по дому все хорошо, а тем даете нам возможность продолжать нашу программу путешествия на столько как она интересует молодежь, правда один из них начинает бредить о Москве и этот один мой Костя, но мы с Николя стоим крепко, чтобы Париж и Лондон осмотреть на столько, дабы иметь понятие о них» /Из письма Константина Абрамовича/.

»Вот относительно осмотров музеев и пр. мне просто беда с моими спутниками, - пишет Николя своим родителям из Флоренции – они просто боятся их и безо всякого внимания летят по залам. / Константин Абрамович очень скоро и сильно утомляется в галереях да и вообще/. Конечно я тоже ничего не понимаю ни в статуях, ни в картинах, но встречаешь такие произведения искусства, что невольно останавливаешься и чем больше вглядываешься, тем более и более поражаешься. При виде страдающего лица умирающего гладиатора, еще живее, яснее встает перед вами ужасный Рим, арена покрытая кровью, и толпа жадно смотрящая на эти кровавые сцены.
- «Что яростной толпе сраженный гладиатор! Он презрен и забыт…. Освистанный актер!». Вот при виде этой статуи, вероятно, зародилось стихотворение у Байрона, которое так чудно переведено Лермонтовым, которое вспомнилось мне».

Рим показывал нашим путешественникам известный русский художник Бронников. «Здесь мы имеем отличного проводника г-на Бронникова, приятеля Е.С. Сорокина (Художник Сорокин был женат на сестре К.А. Попова) – пишет Константин Абрамович – он нас всюду сопровождает, и, как житель Рима, в котором находится 16 лет, то все, что только есть занимательного знает наизусть».

Сорокин Евграф Семенович (1821-1892)
Представляет интерес, как достаточно подготовленный к рисунку и живописи двадцатилетний Евграф Сорокин попал в Академию художеств. 
Император Николай I на одной из выставок заприметил картину "Петр Великий за обедней в соборе" замечает рисующего с него портрет А.М. Матвеева и предугадывает в нем талантливого живописца. То ли название понравилось российскому самодержцу, то ли сама картина, то ли он тоже распознал в авторе картины — Е. Сорокине — незаурядного художника. Только история окончилась тем, что император издал указ о зачислении Евграфа Семеновича Сорокина учеником в Академию художеств. И не ошибся, ибо отучился Е. Сорокин в Академии достойно, получал серебряные и золотые медали, а в 1850 году отправился за границу пенсионером Кабинета его императорского величества. 
За границей художник пишет много жанровых картин из итальянской и испанской жизни. По возвращении в Россию (1859) довольно быстро становится академиком — за полотно "Благовещение". За работы для храма Христа Спасителя в Москве получает звание профессора исторической живописи (1878). 
К этому времени он успел поработать преподавателем в Московском училище живописи, ваяния и зодчества. Академическое образование естественно сказалось на стиле Е.С. Сорокина. Его картины хорошо скомпонованы, чисто написаны и вызывают заслуженное уважение к таланту мастера. (Примечание А.И. Абрикосова).
 
«Теперь другой день в Риме. Замечательного много на каждом шагу, и увидеть все, осмотреть интересное, конечно и думать нечего. Для этого следовало бы прочесть подробную историю Рима; жить в нем месяца 2, ну тогда все бы было замечательно, может быть. Мы же намерены осмотреть только самое замечательное. Нас руководит художник Ф.А. Бронников, к которому было письмо от Е.С. Сорокина».

БРОННИКОВ Федор Андреевич.
17 сентября 1827 Шадринск Пермской губ. 1 сентября 1902 Рим
Широко представленный во многих музеях страны, в том числе во многих региональных художественных музеях России, Федор Андреевич Бронников в юности повторил поступок нашего великого соотечественника — М.В. Ломоносова. Семнадцатилетний Федор Бронников после смерти отца, своего единственного учителя рисования, из скромного городка Шадринска Пермской губернии с попутным обозом отправляется в Петербург. Проработав некоторое время «за харчи и одежду» подмастерьем у известного гравера Е.Е. Бернардского, Ф. Бронников при содействии известного скульптора П.К. Клодта (очевидно, юноша обладал не только стремлением учиться живописному мастерству, но и талантом) поступает в Академию художеств (1845), после окончания которой с большой золотой медалью (1853) пенсионером Академии уезжает в Италию. 
С этого времени он живет в этой столь привлекательной для художников всей Европы стране до конца жизни. Известно лишь одно для него сравнительно длительное посещение России (1863—1865). Но, несмотря на это, Ф.А. Бронников находится в постоянной связи со своей родиной, регулярно посылая свои многочисленные картины в Россию. Большинство его картин несет внешнюю красоту и, следовательно, привлекает внимание любителей живописи. Он участвует в российских академических выставках, а с 1876 года, став членом Товарищества передвижных художественных выставок, — в экспозициях этого общества, его приглашают участвовать в росписи церквей российских посольств в Париже и Копенгагене.
Большинство произведений Бронникова находится в России, но многие приобретены также любителями из Англии, Америки, Венгрии, Италии и Дании. Из последних произведений следует упомянуть: "Покинутая", картина, принадлежащая датской королеве; "Бродяги на площади Popolo в Риме", приобретенная Барретом из Лондона. Бронников почти исключительно посвятил себя картинам из древнеримской жизни и итальянскому жанру. При замечательном рисунке и превосходном колорите, Бронников отличается мягкостью красок, нежностью тонов, сильной экспрессией фигур и лиц.
Заканчивая жизнь, русский художник Федор Андреевич Бронников завещал свой капитал и многие свои произведения родному городу. http://www.art-catalog.ru/artist.php?id_artist=375 (Примечание А.И. Абрикосова).


". . . осматривали Ватикан – жилище Папы, в дворце насчитывают 11789 комнат, 225 лестниц и 20 главных дворов! Строился он целыми веками и каждый Папа пристраивал что-нибудь к нему; таким образом он теперь разросся до таких гигантских размеров и уж больше строить некуда. Конечно смешно и думать, что его можно осмотреть весь. Для публики доступна только та часть, в которой помещается знаменитый скульптурный и картинный музей. Скульптурный и картинный отдел громадный, первый в свете. Тут особенно очень много древних греческих оригиналов, по которым учатся все нынешние скульпторы. Конечно в статуях я ничего не понимаю, хотя некоторые из них все-таки заставляют удивляться: выражение лица очень хорошо или лицо красиво, поза красива и пр. В отделении картин замечательны картины Рафаэля, хотя я не ожидал, что его картины не произведут на меня никакого впечатления. Вот что значит профан. Для художников – же они, конечно, драгоценность".

С таким интересом, восторгом и чутьем относится юный Николай Алексеевич к музеям, произведениям искусства! С неименьшим интересом и восхищением относится он и к красотам природы.

Особенно интересно сделано им описание экскурсии на Везувий:

"Утром в 7 часов мы уже завтракали; коляска, запряженная тройкой лошадей была готова. К нам явился англичанин молодой доктор, с которым мы условились еще накануне ехать вместе на Везувий. В 7 ½ часов мы выехали. Ехали довольно долго /Везувий кажется близко, на самом деле он в верстах 14/, проехав деревню Besina, которая стоит на засыпанном Геркулане, ¼ горы можно было подниматься в коляске, хотя медленно, Кругом необозримые массы лавы, зрелище невиданное и поражающее. Лава лежит то сплошными массивами, то отдельными каменьями. На ¼ горы находится последнее жилище, что0то вроде очень плохонькой гостиницы Эрмитаж; тут мы немного позавтракали, дальше ехать нельзя, нужно идти пешком по лаве, делая различные прыхки и прочая. Константин Абрамович через 10 минут отказался идти, до того утомился и остался с проводником /отдохнув несколько он воротился до Эрмитажа/. Мы с нашими проводниками отправились дальше /у нас у каждого было по проводнику/.
Дорога делалась труднее и труднее; гора круче и круче. Здесь лава превратилась уже в отдельные камни, которые не лежат твердо, а летят из под ног вниз. Мы с палками в руках идем дальше и дальше. Костя первый устал страшно и мы сели на большие куски лавы отдыхать. С нами было бутылки 3 вина /мало как оказалось после/. Марсала подкрепила нас и мы отправились avante /вперед/, желая во чтобы то ни стало дойти до самого верху. Отдыхать приходилось несколько раз, жара страшная и от солнца и с боков, от кратеров, между которыми мы шли вверх и вверх. Наконец мы увидели текущую лаву, как огненные ручьи, только очень медленно конечно. Целые раскаленные камни летели вниз. Мы шли, конечно, в стороне от этого и интересно было глядеть на все окружающее, в высшей степени интересно. Камень толкнутый нашей палкой или ногой, летел вниз и увлекал за собой другие камни. Наконец мы побороли все трудности и дошли до самой вершины, до старого кратера, теперь уже спящего мертвым сном. Наверху было очень трудно дышать от дымящейся серы. Я достал кусок серы, проводник на палке принес мне кусок лавы, еще кипящей. Мы все трое сели отдохнуть, закурили сигары, выпили вино и съели взятый с собой ростбиф. Из Эрмитажа вышли мы в 11 часов, а достигли вершины в 1 ½ часа, т.е. шли 2 ½ часа. Отдохнувши стали спускаться. Говорить нечего, что виды сверху были великолепные, целые города раскинулись у наших ног. Неаполь со своими 600 тыс. жителей был виден весь, как на ладонке, Besina, Pompei, Capua и пр. и пр. Море со своими судами, дивно освещенное солнцем. Все это было восхитительно и вполне вознаградило за наши труды. 

Спускаться было не менее трудно. Ноги скользят вниз, нет не скользят, а камни, на которые ставишь ногу, летят вниз, а следовательно и ноги ваши не5 держатся, а несут вас вниз и вниз. Тут надо было удержаться изо всех сил, чтобы не упасть вниз. Наши проводники каждую минуту кричат не avante, a уже piano, piano /тихо/. 
Наконец часа в три мы добрались до Эрмитажа, измученные, ободранные, красные. Нашли там Константина Абрапмовича /он несколько уснул, а потому отдохнул в эо время/. Посидели, попили вина Lacrima Christi /слезы Христа/, которое таи и приготовляется из винограда, растущего на лаве. Вино это довольно не вкусно, может быть, потому что очень молодо, свежо. Затем в коляске возвратились домой, в 6-ть часов почти. Пообедав за Jable d’hot-ом наелись до отвалу и выкурили по сигаре; залегли спать/часов в 9-ть/». 

В Париже путешественники застали повсюду разрушения, происшедшие от восстания коммунаров: разбитые стекла и витрины магазинов. 

Справка.
Парижская коммуна (фр. Commune de Paris) — революционное правительство Парижа во время событий 1871 года, когда вскоре после заключения перемирия с Пруссией во время Франко-прусской войны в Париже начались волнения, вылившиеся в революцию и установление самоуправления, длившегося 72 дня (с 18 марта по 28 мая). Во главе Парижской коммуны стояли объединённые в коалицию социалисты и анархисты; представители обоих течений считали Парижскую коммуну первым образцом диктатуры пролетариата в истории.
Собственно слово коммуна означает территориальную единицу и орган местного самоуправления; в этом качестве коммуна Парижа существовала и организовывалась и раньше, но после событий 1871 года это название без уточнений закрепилось именно за ними. (Примечание А.И. Абрикосова).

Николай Алексеевич желая привезти веер в подарок своей невесте, зашел в один из магазинов. Витрина была разбита, товар весь прибран, так что продавцу пришлось долго рыться в ящиках, чтобы разыскать желаемую вещь. 
"Потерпел Париж от коммунаров немало: Дума, министерство финансов, Тюльери, дворец принца Наполеона, все разрушено, сожжено, – пишет Николай Алексеевич - но идут исправления быстро". 

Деловая сторона путешествия у Николая Алексеевича не удалась, если не считать кое каких закупок, сделанных им для кондитерской фабрики.

«Относительно страховых обществ никаких сведений собрать не придется, еще будь я один, а то с моими спутниками нечего не сделаешь; их нельзя оставить ни на минуту» - пишет своему отцу Николай Алексеевич и предлагает «побыть для дела за границей еще недели две…. Относительно же моей опытности не беспокойтесь. Заметьте, нас до сих пор еще нигде ничем не надували. Константин Абрамович без языка, а Костя – дитя природы. Через эту поездку я стал еще опытнее и ни сколько не затруднился бы окончить маршрут один, если бы Константин Абрамович и Костя вздумали вернуться. Поэтому я поеду в Вену с Сенкевичем и куда угодно, но понятно для дела. 
Не скучаю я, потому что меня все интересует, все много напоминает, обо всем этом я много читал, думал. Перед нашими почти окнами находится островок и на нем статуя Жан Жака Руссо. – Разве это мне мало знакомо! Вот так и везде. Вообще мне кажется тот человек, который хоть несколько интересуется вообще жизнью, не соскучится путешествуя так как я путешествую»…… 

"Теперь скажу несколько слов вообще о нашем путешествии. Пока я им почти доволен, но довольство мое будет вероятно, уменьшаться и уменьшаться. Нечего греха таить, спутники не по мне. Их любознательность далеко не равна моей. Они задались мыслью, как можно скорее объехать всю Европу и только, как кажется. Еще Италия привлекала Константина Абрамовича. Но теперь, когда почти уже проехали её, он да и Костя думают, по возможности, скорее объехать Париж, Лондон и вернуться назад. Я на их бы месте просто поехал бы прямо в Москву. Они не скучают, это правда, но их всё как-то мало занимает; может быть мне кажется; может быть это и от того, что вообще Константин Абрамович уже стар, скоро утомляется и образование мое несравненно шире…. Главное, в прочем, это то, что предо мной впереди еще целая жизнь…… Константин Абрамович ее уже прожил, а костя, костя узок, мало размышляет, дитя природы, как зовет его Константин Абрамович или лучше enfant gatte’, как называли его Вы». 

Разрешение отца ехать прямо в Москву, так как «дела нет еще», обрадовало. «Если понадобится, то конечно можно ехать опять; теперь это уже легко. Но оставить моих спутников, отпустить их в Москву, а самому ехать в Вену, это было бы как хотите жестоко. Я бы поехал не пожалев бы себя, поэтому очень благодарен, что Вы меня пожалели».

В конце ноября путешественники вернулись в Москву, пробыв, таким образом, 2 месяца заграницей.



Константин Семенович Попов,   Константин Абрамович Попов,
Николай Алексеевич Абрикосов.
Париж  
26 окрября 1871 год
(E.T. Dupont   Photo - Boulvard Montmartra 5)

 


Поездка заграницу.
 
 
Rambler's Top100  Рейтинг@Mail.ru
© 2010 ООО Товарищество А. И. Абрикосова Сыновей

Заказ сайтов - создать сайт без выходных на www.limtek.ru;