4. СЕМЕЙНАЯ ЖИЗНЬ ДЕДУШКИ И БАБУШКИ.

Семейная жизнь дедушки и бабушки.  

Отец мой, старший в семье своих родителей, который помнил то время, когда жизнь семьи была более чем скромная, рассказывал мне, что дедушка никогда не унывал, несмотря на то, что семья с каждым годом увеличивалась рождением нового ребенка и любил немецкую пословицу: «Сколько детей, столько «Отче Нашей».
На могиле бабушки, которая умерла на два года раньше его, он велел написать слова из Евангелия: «Женщина, когда родит, терпит скорбь, потому, что пришел час её, но когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что родился человек в мир» /Иоанна XVI, 21/, а когда после его смерти открыли его несгораемый шкаф, в котором хранились его ценные бумаги и документы, наследники его обнаружили коробочку в которой оказалось 22 пупочка.

Весь строй жизни семьи не напоминал строя жизни купеческой семьи того времени, а носил иностранный характер. Дедушка требовал во всем порядка и точности. Часы обеда и ужина всегда были определенные, бабушка, несмотря на вечные заботы о детях, не смела опоздать на обед и выйти в столовую неодетая аккуратно.

В одном из писем из Лондона старший дедушкин сын пишет своему отцу: «Порядок обеда мне очень понравился; я заметил, что главный комфорт заключается в самих сидящих за столом и прислуживающих, а не только в сервировке. Порядок, спокойствие, общий милый разговор, главное чистота процесса еды, все это необходимая и главная часть здешнего комфорта». Такого порядка и старались придерживаться в семье дедушки. 

Но наряду с этим, в семье дедушки царила исконно русская патриархальность, которая с развитием богатства постепенно исчезала. Хотя дети всегда обращались к своим родителям на «вы», они их называли «папаша» и «мамаша» и старшие дети были довольно близки к родителям. Трогательно проявлялась материнская забота у бабушки, чтобы дети не простудились и не заболели. 

Прост в своих отношениях был и дедушка к своим сыновьям. Когда он еще был не богат и на лето семья оставалась в Москве, он со старшими сыновьями ездил на Москву-реку купаться и свое свободное время старался проводить с ними.

Но по мере того, как увеличивалось богатство и жизнь становилась роскошнее, простые отношения между родителями и детьми исчезали. Дети стали называть родителей на иностранный лад «папа’» и «мама’» /т.е. с ударением на последнем слоге/ и у старших детей еще оставались более простые отношения к родителям до конца жизни, хотя и в их отношениях появилась большая официальность.

Так например, в 70-летнюю годовщину дедушки, на семейном торжестве старший сын обратился к дедушке с заранее приготовленной очень официальной речью, в которой он перечислял заслуги дедушки, как перед государством, так и по отношению к его многочисленному потомству. 
«Вы нам дали жизнь не только как смертным существам, но и приобщили нас к бессмертной жизни духа» - сказал между прочим в своей речи старший сын.

Отношение же более молодых детей, начиная с 6-го или 7-го ребенка, стали очень далекие и совсем официальные. «Мы боялись своих родителей – говорила мне одна из младших дочерей – и не смели не ни с чем к ним обратиться». Но зато с самого начала возникновения дедушкиной семьи между его детьми была всегда большая дружба и привязанность друг к другу. Трогательна была любовь старших братьев друг к другу, о чем можно судить по сохранившимся письмам. А для последних братьев и сестер старший брат Николай Алексеевич и его жена Вера Николаевна восполняли то, что не давали им родители. «Они нам заменяли отца и мать» - сказала мне моя тетка. В этом в сущности ничего нет удивительного, так как младшие сестры моего отца были ровесниками его детям.  

Если у детей бабушки и дедушки были такие далекие и официальные отношения, то тем более и у нас – их внуков.
Дедушка вел особую книгу записей рождений, свадеб и смертей своей семьи. Издали он следил за учением своих внучат и главным образом за их посещением церкви. 

Приходская церковь, церковным старостой у которой бессменно был дедушка, и которую мы назвали «Наша церковь», находилась сейчас же за садом при доме, в котором мы /семья его старшего сына/ жили, и из сада через калитку и церковный двор мимо домиков причта вела дорожка в церковь. Идя здесь, трудно было представить, что находишься в центре Москвы. 

Как кто из его внучат верил, были ли у кого-нибудь из них сомнения, дедушка не интересовался и никогда никаких разговоров на религиозные темы не вел, да и вообще с внучатами мало разговаривал. Он был православным государственником, из всех религиозных исповеданий ставил выше всего православие, любил и знал церковные службы, но монастырей и монашество, кроме административного монашества, т.е. митрополитов и архиереев, не любил; в этом сказывалось влияние на него лютеранства. Католичество и старообрядчество он терпеть не мог и никогда не сдавал им так же, как и евреям, квартиры в своих домах. Про Лютера же он говорил, что Лютер не имел возможности познакомиться с православием, а если бы он познакомился с ним, то конечно, принял бы его и не было бы лютеранства.

В дни юности своей, я, интересуясь религиозными вопросами, осмелился попросить дедушку дать мне на прочтение какую-нибудь книгу по вопросам веры. Таких книг у дедушки почти не было и он, порывшись в своем библиотечном шкафу, дал мне не помню какого автора и какого заглавия, книгу, направленную против монашества, в которой говорилось, что было время в дни Антония и Феодосия Печерских, когда монашество нужно было для развития российского государства, и что тогда монахи были восходящими звездами, а теперь в наше время монахи – это падающие звезды.
Дедушка не разговаривал со мной и не высказывался, но думаю, что он дал мне эту книгу, чтобы предупредить желание поступления в монастырь, которое могло возникнуть во мне в виду наблюдаемой им во мне религиозности.

Уже в последствии, когда я спросил моего отца: «Доволен ли был бы дедушка если я, его внук, поступил бы в монастырь?» – отец сказал, что конечно, нет, разве только утешал бы себя мыслью, что может быть из семьи его будет архиерей.
Уже в последствии, после моего знакомства со Львом Николаевичем Толстым, когда одна из его дочерей, рассказала ему о религиозности своего сына, он сказал: «Это хорошо, только не попал бы он, как Хрисанф, в Ясную Поляну как в помойную яму».

Дедушка был против религиозных крайностей, но религию он считал необходимой не только как одно из средств поддержания самодержавия /т.е. существующего строя/, но она была ему необходима для своего душевного равновесия, которое давала ему государственная церковь. Она делала всю его личность, всю его жизнь более цельной, стойкой и оправдывала главное его стремление в жизни – богатство.
Все евангельское учение о самоотречении, об идеале бедности, раздаче имения своего нищим, о грехе поклонения «мамоне», о том, что нельзя служить одновременно Богу и богатству, всё оставалось для него не только незамеченным, но даже в его мозгу как то понималось своеобразно.

Когда бабушка тяжело болела на своей даче в Сокольниках и была при смерти, она высказала желание, чтобы ее перевезли в Москву: «Уже если помирать, – сказала она, – то в московском доме». Передавая ее желание своему старшему сыну дедушка сказал : «Что же удивительного, что матери хочется помереть в своем доме, ведь даже в Евангелии сказано: «Где сокровище ваше, там и сердце ваше». То. что эти слова Христом употреблены в обратном смысле, как порицающие богатства, дедушка не чувствовал.

А когда я познакомился с Толстым он сказал моему отцу: «Хрисанф сказал мне о своем знакомстве с Толстым, что же, хотя он и мой крестник, но он теперь совершеннолетний и свободен выбирать, как хочет; но что толку в учении Толстого, ведь если не графиня, жена его, то он сам давно бы по миру пошел».
Идеалы Толстого и дедушки были диаметрально противоположны.

Бабушка как-то раз сказала моему двоюродному брату: «Коля, ходи в почаще в церковь, молись Богу и Бог пошлет тебе богатство, как Он послал нам с дедушкой». «Бабушка – ответил Коля, - почему же столько бедных постоянно ходят в церковь и остаются такими же бедными?». Бабушка не нашлась, что сказать ему. Не только говеть, т.е. исповедоваться и причащаться мы, внучата, должны были ежегодно, но и посещать всенощные и обедни больших праздников.



Низкая сводчатая зимняя церковь
Успения на Покровке полна народа, сотни свечей горят перед иконами в золоченых ризах, все паникадила зажжены. У свечного ящика, направо от входа стоит дедушка. Свечами он не торгует, это делает его помощник Николай Иванович, который совмещает должность церковного подстаросты с должностью управляющего всеми дедушкиными домами. Он одет в длиннополом черном суконном русском сюртуке. Его седая голова лоснится от лампадного масла, которым оно бильно смазывает свои волосы. Торговля свечами идет бойко. Несколько поодаль стоит дедушка, за ним буковый стул, на который он иногда присаживается.
Некоторые песнопения дедушка подтягивает хору, стоящему на правом клиросе. Входящие в церковь прихожане отвешивают поклон дедушке, он всем приветливо отвечает, продолжая следить за церковной службой.
«Господи помилуй, Господи . . . – подпевает хору дедушка и в тоже время в сторону Николая Ивановича – почему же отдушинки к празднику не почистили? . . . помилуй. . .», -  заканчивает дедушка.

В средней части церкви в левом углу отгорожено ясеневой балюстрадой особое место для семьи дедушки. Стена за балюстрадой обита красным сукном с откидными сиденьями. Слышен шорох в церкви, это приехала бабушка, две богаделки /богадельню для старух, которые убирают церковь, содержит на свои средства бабушка/, бегут вперед и открывают калитку в ясеневой балюстраде. Бабушка останавливается на пороге церкви, крестится большим крестом рукой, пальцы которой все покрыты перстянями, отвешивает 3 поясных поклона и идет на свое место. Рядом с ней стоит или ее старшая дочь или наша мать, старшая невестка. Балюстрада переполнена детьми и внучатами, так что тесно стоять. Бабушка без умолку шепчется с дочерью, она вообще очень любит поговорить, а семейные новости не требуют отсрочки. Мама отодвигается незаметно подальше и становится в амбразуру окна и посылает нас детей вперед. Мы становимся около самой солеи. Лики святых, смотрящих на нас, так нам знакомы. Вот этот старичок, любимый сестрой Верочкой, а это мой любимый. Я заглядываю через открытые царские двери в алтарь. Там ходит в облаках фимиама священник, отец Илья, старенький старичек, такой хороший, но строгий на исповеди; и средних лет диакон с курчавой шевелюрой. Будучи совсем маленьким, я думал, это ходят Бог и Христос. 

Великий выход . . . мы падаем ниц и, повернув голову в бок следим за священником и диаконом. Вдруг кто-то меня толкает. Это Николай Иванович с блюдом идет собирать по церкви, он дает мне кружку и велит идти за ним. Я рад походить, рассеяться. «Что же ты не кланяешься – говорит мне Николай Иванович – когда кладут тебе в кружку, надо кланяться, благодарить». 

«Молодец, молодец – говорит дедушка – трудись на церковь, ты слышал, как диакон на ектенье возглашает: «О трудящихся, поющих и предстоящих людях Господу помолимся» - это он и за тебя молится». Я чувствую большое удовлетворение и прошу Николая Ивановича всегда давать мне кружку. 

Отец наш в церковь не ходит и нас не заставляет; у нас с годами появляется критическое отношение к церкви и вообще к религии. Двоюродный брат Митя высказывает кощунственные мнения, а сам по вечерам, когда потушат свеч, у себя на кровати становится на колени и так усердно молится, что вся кровать «ходуном ходит». 
«Зачем же ты молишься, когда не веришь?», - говорю я.
«Так, по привычке», - отвечает он мне. 

Мы начинаем тяготиться хождением в церковь, но приходится, этого требует дедушка. Гимназистами мы, приходя вначале церковной службы в церковь, подходим здороваться с дедушкой, а потом через несколько времени стараемся выскользнуть из церкви и, незамеченные, погулять по улицам и в конце службы снова показаться в церкви. Но дедушка нас, своих внуков, в обиду не дает. Раз как-то приходим на Пасху поздравить дедушку с праздником, он сидит с о. Ильей. 
«Мало в церковь ходите, – обращается к нам о. Илья, - даже и дорожка от калитки вашей заросла». 
«Это уж дворники виноваты» - ответил ему дедушка.

В дедушкином доме постоянно жило две нянюшки, так как одна не могла справиться с постоянно вновь рождающимися детьми /бабушка в течении 29 лет с 16 до 45 лет родила 22 человека/, то они нянчили поочередно вновь родившихся.

Я хорошо помню этих двух старушек – няню Дуню и няню Феклу, которые до смерти жили на покое в дедушкином доме и часто гостили у своих питомцев. Переходя из семьи одного своего питомца к другому, они сближали их семьи. Так что мы невольно сближались с двоюродными нашими братьями и сестрами, отца или мать которых вынянчивала няня Дуня, так как Дуня была няней нашего отца.

Когда отец мой и его сестра, бывшая годом моложе моего отца, выросли настолько, что нужно было их учить грамоте, была приглашена в дом гувернантка, бедная сирота из Сиротского Института. Звали ее Федосья Алексеевна.. Уже впоследствии с Федосьей Алексеевной что-то случилось и она стала не совсем нормальной и доживала свой век в дедушкином доме в светелке вместе с нянюшками.
Иногда вечером наигравшись с тетушками – нашими сверстницами, они говорили нам – пойдемте к Федосье Алексеевне, - и мы бежали наверх в светелку но узкой деревянной лестнице, подкрадывались на цыпочках к двери светёлки и заглядывали по очереди в замочную скважину. Когда мы видели высокую, худую фигуру Федосьи Алексеевны, стоящую во всем белом на молитве перед иконами и усердно кладущую поклоны, мы не смели нарушать ее молитву и бесшумно сбегали вниз. 
Иногда же мы заставали Федосью Алексеевну за чтением и тогда мы вбегали к ней в светелку. Она обыкновенно сидела посередине комнаты на низенькой скамеечке и на коленях у нее был всегда развернут переплетенный том журнала «Нива», который она читала. Мы, поздоровавшись, окружали ее, садясь на корточки и она начинала нам рассказывать разные страшные истории, которые мы слушали с затаенным дыханием.

Дедушка ценил образование и в то время, как купцы его круга после того, как сыновья их оканчивали начальное училище, брали их в свое «дело», дедушка считал, что сыновья его должны получить специальное коммерческое образование и, по окончании ими среднего образования, стремился дать им высшее образование. Такой взгляд был у них и на наше образование его внуков.

Идеалом дедушки и бабушки, вероятно полученным или с молоком матери, было богатство, и они благоговели перед людьми богатыми. 

Когда младший сын, любимец бабушки, будучи студентом –филологом и, несомненно очень способным и продвигающимся, решил жениться на дочери известного богача –водочника Петра Арсеньевича Смирнова, то Алексей Иванович и Аграфена Александровна были в восторге, несмотря на то, что мой отец очень отрицательно относился к этому браку и предвидел, что женитьба брата на девушке из среды, хотя и богатой, но в высшей степени некультурной, помешает ученой карьере брата. 

На свадьбе дедушка представил нас, своих внуков, в то время гимназистов, Петру Арсеньевичу. 
«Ну, что же молодцы, я чай в деле?» - спросил он.
«Нет, они учатся», - ответил дедушка. 
«Зачем учиться, надо к делу привыкать» 
«В деле все места заняты» 
«Ну дак в подвальное их» - настаивал на своем Смирнов. 
«У нас это не принято» - ответил дедушка.

Семейная жизнь дедушки и бабушки.
 
 
Rambler's Top100  Рейтинг@Mail.ru
© 2010 ООО Товарищество А. И. Абрикосова Сыновей

Заказ сайтов - создать сайт без выходных на www.limtek.ru;